Режиссёр-постановщик Андрей Тупиков

Каждый век находил в истории Библейского Иова многострадального новые оттенки и ассоциации. Повесть о молочнике Тевье, рассказанная в начале прошлого века Шолом-Алейхемом, является сегодня самым известным произведением писателя, превзошедшим по популярности все остальные его работы. Даже те, кто редко открывает книгу, знают знаменитый мюзикл "Скрипач на крыше". Григорий Горин, один из самых интересных драматургов последнего времени, создал блестящую драматическую версию Шолом-Алейхемовской истории в своей "Поминальной молитве". Повесть о горе и радостях евреев и неевреев маленького украинского местечка начала века оказалась удивительно созвучна нам, тем, кто прошел через притеснения и оскорбления в разных частях когда-то единой страны, вынудившей покинуть ее тех, кто, как герои Горинской пьесы, зачастую считали себя русскими людьми еврейской национальности. И хотя почти век отделяет волну погромов от наших дней, многим из нас знакомо чувство ожидания погрома, чувство осознания себя чужим в стране, в которой родился и вырос. Так что выбор драматургии для третьей постановки театра "Атриум" (художественный руководитель Вячеслав Каганович) случайным никак не назовешь.

Как ни странно, но именно "Поминальная молитва" представлялась мне далеко не лучшей работой драматурга. Мне претят фольклорные персонажи, которые изъясняются исключительно афоризмами и притчами, а уж то, что Горинский Тевье - родной брат Кола-Брюньона, никогда не вызывало у меня сомнений. Если добавить к сказанному, что драматический театр я люблю, много бывал в нем и на своем, зрительском уровне, знаю неплохо, а к самодеятельности отношусь скептически, то станет ясно, что особого желания посетить спектакль татра "Атриум" вечером пятницы 13 сентября у меня не было. Тем более, что в роли Тевье я видел и Михаила Ульянова, и Евгения Леонова. Только множественные и разноречивые слухи о театре и его работах заставили меня потратить время и деньги, чтобы составить собственное мнение. Я пошел - и рад, что сделал это.

Спектакль начинается как игра. Актеры предупреждают зрителя, что они не собираются переодеваться, строить громоздкие декорации и, вообще, "изображать" чужую жизнь. Они только рассказчики, которые иногда помогают повествованию, показывая отдельные сцены. Зритель верит и через некоторое время оказывается втянутым в предложенную игру: актеры уже в костюмах, действие вовсю движется, а зал и не заметил, когда рассказ уступил место спектаклю.

А на сцене происходит следующее. Тевье последовательно теряет дочерей, любимую жену, имущество, дом, его выгоняют с того места на земле, где прожил он всю жизнь и где похоронены его отец и дед, его жена; и все же он находит в себе силу выжить. Как Кола-Брюньон, о котором Ромен Роллан сказал, что он воплотил в себе неумирающий галльский дух, так Тевье можно было бы назвать воплощением вечно притесняемого и страдающего, но неумирающего еврейского духа и - более широко - человеческого начала в человеке.

Действие разворачивается в декорациях, выполненных в той же условной манере "рассказа", в какой решен весь спектакль. Художник Ирина Ратнер замечательно уловила атмосферу Шолом-Алейхемовского рассказа. Косогоры, перекошенная крыша деревенской синагоги и рядом церковь с замшелым крестом сразу же погружают зрителя в унылую и праздничную одновременно атмосферу еврейского местечка, которую так замечательно когда-то открыл зрителю Марк Шагал. Выполненные с сохранением духа картин Шагала, декорации заставляют увидеть на плоской сцене пригорки, покосившиеся домишки местечка... и Шагаловского еврея с огромными печальными глазами, держащего за руку летящую его невесту, недолгое, исчезающее его счастье... "Глаза! Какие глаза! Что нужно для того, чтобы иметь такие глаза?" - игриво спросила как-то случайная знакомая моего друга. "Нужно, чтобы тебе две тысячи лет в них плевали," - ответил он...

Режиссер Андрей Тупиков решил спектакль в острогротескной манере. Безусловно, и текст располагал к этому, но режиссер еще сильнее подчеркнул характеры, сделал их до предела выпуклыми. И спектакль получился сочным и вкусным. Смотришь его и кажется, что ешь сочную украинскую грушу, какие в изобилии росли в подобных местечках, и сок стекает по руке и капает на пол.

По замыслу режиссера в спектакле оказались два дополнительных персонажа, не означенных в программе - зритель и Бог. Зритель вовлекается в действие на двух уровнях: Тевье (актер Вячеслав Каганович) обращается в зал точно так же, как он обращается к своим партнерам по сцене, не делая различия. Режиссер сумел так построить действие, что весь спектакль зритель ощущает себя собеседником и соседом Тевье, роль не прописанную явно в театральном сценарии, но которая в повести отведена самому автору - Шолом-Алейхему. Не чувствуешь грани, когда актер из Тевье превращается в современного молодого человека, не "показчика", а только рассказчика, как актеры сами охарактеризовали себя вначале, и зритель становится прямым соучастником беседы; а когда снова оказывается Тевье-молочником, и наша роль - только слушать и смотреть. Режиссером Тупиковым замечательно решена "роль" Бога. Бог воспринимается естественно, "по домашнему". Для Тевье Бог - что-то вроде урядника, только побольше, с которым можно поговорить, посоветоваться, поспорить, конечно, постоянно помня о дистанции, можно даже обидеться и перестать с ним разговаривать, если Бог очень уж "провинился". Это как-бы не наш нынешний далекий Бог, а Бог праотцов, которые видели его воочию, спорили с ним и даже боролись.

Единственная сцена, в решении которой я не согласен с режиссером, - это сцена погрома. Но и в ней есть несомненные удачи. Мы не видим лиц погромщиков, только налитые затылки и спины. Одинаковая "спецодежда", одинаковые спокойно-ленивые голоса, так что не определить, кто же из них говорит... Ленивая "необходимость", при которой "побить вас треба". В сцене замечательно показана роль массы, страшной и бессмысленной. А вот дискретный свет, призванный показать избиение, только отвлек от происходящего, бил по глазам и заставил даже на минуту прикрыть их. Кажется, достаточно было погасить свет и обозначить происходящее плачем кларнета или - еще лучше - скорбным женским пением без слов, оборванным на высокой ноте. Еще большее несогласие вызвала фигура женщины в черной кожанке и красной косынке - предводителя погромщиков. Ни анархисты, ни социал-демократы - будущие меньшевики и большевики, ни эсэры, никто из них, кажется, не организовывал погромов, так что выглядит это скорее неоправданным желанием "пнуть коммуняк". В результате впечатление от картины погрома оказалось сниженным. Я бы вывел на сцену грудастую и попастую девку, пришедшую побить "явреев" от скуки и идиотизма своей деревенской жизни, которой перед тем, как полезть в драку, нужно долго уговаривать саму себя сделать хоть что-то. Что, конечно, вовсе не означает, что распалившись, она перед чем-нибудь остановится. Распалившись, такая и "коня на скаку..." и "в горящую избу...". Сцена погрома - тот редкий случай, когда, чем меньше режиссерских находок, тем лучше.

Главная роль в спектакле - роль Тевье - замечательно сыграна актером Вячеславом Кагановичем (художественный руководитель театра). Актеру равно удались и комедийная сценка разговора с урядником, и трагическая сцена отказа от дочери, перешедшей в православие, и страшный момент ожидания смерти Голды. Каганович играет свою роль ярко, на грани гротеска, но нигде не теряя чувства меры. Его Тевье не совершает ничего особенного, он просто живет, но живет он так, что понимаешь, что это на его плечах держится мир. К несомненным достоинствам актерской трактовки образа следует отнести не только любовь, которую актер чувствует по отношению к своему персонажу и дает почувствовать зрителю, но и легкую иронию, которая не только не противоречит этой любви, но органически ее дополняет, окрашивает в теплые тона. Кстати, современному читателю, плохо или совсем не знакомому со священным писанием, трудно почувствовать всю прелесть Шолом-Алейхемовского текста в тех местах, где автор добродушно посмеивается над своим героем, беззастенчиво приспосабливающим талмудическую премудрость к повседневным нуждам: Тевье Шолом-Алейхема не только всегда имеет в запасе подходящую случаю цитату из Торы или Талмуда, но в затруднительном положении не замедлит "вспомнить" и такую, о которой никогда не слышали знатоки еврейского священного писания. Для современного читателя, как правило, не знающего Писания, пропала, к сожалению, не только эта авторская ирония, но и вкус той удивательной смеси идиша, украинского и русского языков, на котором изъяснялись жители местечек. И только талант актера, использующего легкую, не педалированную нюансировку речи и жеста, позволил в какой-то мере возместить утраченное. В двух сценах талант актера раскрывается особенно ярко. В трагическом эпизоде у церкви, когда Тевье-Каганович отрешенно произносит, обращаясь к держащей его за рукав дочери: "Пустите, девушка, мне домой пора: у меня горе, у меня дочь умерла": и в сцене, предшествующей смерти Голды. Кагановичу прекрасно удается передать скрытую боль и едва уловимое изменение поведение его героя - сильного человека в трагической ситуации, когда ничего изменить нельзя и надо жить и выполнять свои обязанности.

Об исполнительнице роли Голды (артистка Марина Карманова) я могу говорить только в восторженных тонах. Далеко не каждому профессиональному театру повезло иметь такую актрису. Правда, и роль в спектакле выигрышная. В тему Голды Горин вложил всю свою тоску по вымирающему ныне типу женщины, любящей жены и заботливой матери, хозяйки, твердой рукой ведущей дом и воспитывающей детей, как-то ухитряющейся во всей этой сумасшедшей жизни сохранить тепло души, красоту и привлекательность. Видно, что, несмотря на прожитые вместе годы, жена остается не только любимой, но и желанной для Тевье. Марина замечательна и в сценах, когда она командует дочерьми, приготавливая субботний ужин, и когда - больная - отдает последние распоряжения перед смертью. Актриса блестяще "держит паузу", и даже несвоевременный звон мобильного телефона в зале (просили же, отключить, но нет, нашлись все же!) во время ее трагического монолога перед уходом за грань жизни, не отвлек внимание напряженных зрителей. Актриса - единственная в спектакле - ведет лирическую роль. А это совсем не просто - создать поэтический образ в спектакле, где все остальные персонажи играют гротескно. Однако, именно контраст мягкого лирического рисунка роли, сыгранной Мариной Кармановой, с выпуклыми характерными ролями остальных персонажей привлекает внимание к ее Голде. Я не помню, кто был партнером по спектаклю Ульянова или Леонова. На фоне мощной игры главного героя остальные персонажи смотрелись как второстепенные и со временем их игра и имена стерлись из памяти, хотя - уверен - Голду играли актрисы титулованные. Голду Марины Кармановой забыть невозможно. Обаяние таланта актрисы проявляется во всем: в модуляциях голоса, в движениях рук, в постановке корпуса. Достаточно увидеть какими глазами смотрит актриса на девочек - исполнителей ролей младших дочерей, чтобы почувствовать идущее от Голды тепло души. Если Вы были на спектакле, видели Вы, кисти рук Марины, когда она по завершении спектакля, держа девочек за руки, посылает их на поклоны?! По ходу пьесы Голда лечит. Современному скептику трудно усмотреть в сценах врачевания что-то отличное от символа. Но Марининой Голде веришь буквально. Веришь, что такая женщина может снять боль одним своим присутствием. Не случайно муж зовет ее Голда-сердце. Марина Карманова - актриса, с которой театр может позволить себе ставить пьесы в широком диапазоне, не задумываясь, есть ли у него исполнительница на главную роль. В театре "Атриум" такая актриса есть!

Роль Менахема-Мендла и написана и решена как остро характерная, комическая, даже шаржированная. Таким его и играет актер Борис Борушек. Кто из нас не встречал этот неумирающий тип еврейского комивояжера, у которого в голове 1000 и один проект одновременно, все равно сулящие миллионы и одинаково неосуществимые? К Менахему удивительно подходит характеристика, данная другому литературному персонажу, хвастливо говорившему о себе, что легкость мыслей у него в голове необыкновенная. Но Менахем Борушека, несмотря на весь свой неистощимый оптимизм, способен к сопереживанию. Пусть его чувства не глубоки, но они есть. Трудно судить актера по одной роли, тем более такой характерной, как роль Менахема, но эта - безусловная удача актера.

Актер Евгений Колкевич (директор театра и музыкальный руководитель) играет в спектакле роль соседа Тевье Степана. Русский человек, всю жизнь проживщий бок о бок с евреями, он полюбил своих соседей и - пьяница и бездельник (одно название, что плотник, а сарай починить за годы так и не собрался!) - он оказывается в своей боли за семью Тевье глубоко сопереживающим человеком. Конечно, немалую роль тут играет и его не исчезнувшее чувство к Голде, но и после смерти Голды Степан продолжает считать семью соседей родной и делает все, чтобы по мере сил помочь им, когда тех захлестывает беда. Колкевичу удалось передать характер Степана - пьяницы, бездельника и, в то же время, доброго, душевного человека. Показать, не срываясь на клоунаду, "анекдотичность" его поведения, и боль его души. Благодаря исполнителю, роль второстепенного персонажа, стоящего в середине списка действующих лиц, приобрела самостоятельное звучание, придала спектаклю дополнительные яркие краски и глубину.

К последним актерским удачам спектакля я бы отнес работу Бориса Жировецкого, исполнителя роли Лейзера-мясника. За внешней простотой и прямолинейностью характра Лейзера, который и сам о себе все время говорит, что "человек он простой", видна далеко не простая фигура. Он способен и полюбить молодую - вдвое моложе его - девушку, и великодушно простить соседу взятое назад слово, и сделать царский подарок своему более удачливому сопернику, и помочь деньгами отвергшей его девушке, ставшей женой другого. Роль Жировецким сделана добротно, как, видимо, все, что делал на своем веку Лейзер, и не случайны аплодисменты в его адрес в одной из финальных сцен спектакля, когда Лейзер вслух недоумевает, что ж это за жизнь такая, заставляющая его на старости лет ехать в далекий Чикаго и говорить "Good by". Конечно, близость ситуации к тем, которые пришлось пережить всем нам, предопределили успех сцены, но в не меньшей доле аплодисменты относились и к игре немолодого актера.

Лейзер-Жировецкий настолько "переиграл" исполнителя роли Мотла, что недоумеваешь, почему Цейтл предпочла этому незаурядному человеку абсолютно бесцветный персонаж - Мотла? Почему такой человек, как Тевье отдал дочь за это пустое место? Роль ухажера Цейтл, а впоследствии ее мужа - портняжки Мотла - одна из наименее удачных в спектакле. Вдвойне обидно, что за немалое время, проведенное на сцене, исполнитель роли Мотла не сумел создать сколько-нибудь запоминающийся образ.

Еще один персонаж, который проводит на сцене немало времени - это местный урядник. Актер Олег Осташев сыграл эту роль неплохо. Однако, Горинский текст позволял пойти куда дальше. Ведь, вдуматься, урядник - фигура по-своему почти трагическая. Мелкая власть, он вполне доволен своим местом в жизни, позволяющим ему безбедно кормиться, получать взятки и быть сытым и пьяным. Он прекрасно балансирует, соблюдая и свой интерес, и интерес властей и интересы подчиненных ему жителей местечка. Но когда время безжалостно разводит всех по местам: власть наверх, а евреев - куда глаза глядят, и баланс рушится, урядник оказывается в неразрешимой ситуации, и только и может, что напиться. Он приходит к разоренным евреям в последней надежде найти в них - растоптанных властью - сочувствие к себе, представителю той силы, которая их гонит, и почти находит это сочувствие! Евреи всегда умели понимать страдания других. Но на этот раз евреи помочь не могут. Сцена объяснения урядника с евреями могла бы стать одной из ключевых в спектакле, но, к сожалению, не стала таковой. По сегодняшней игре Олега Осташева видно, что у актера достаточно мастерства, чтобы усилить исполнение этой, далеко не простой, роли.

У Горина не бывает проходных сцен. Короткая сцена прихода Тевье в церковь в поисках дочери несет на себе огромную смысловую нагрузку. Когда батюшка ласково приглашает Тевье войти, но только сняв шапку, Тевье, о котором еще в начале спектакля было сказано, что "евреи не снимали шляпы никогда", почти не колеблясь, входит в православный храм, обнажив голову. Входит, потому что дочь, которую он разыскивает дороже обычая. Ибо в Великой Книге сказано: не человек для субботы, но суббота для человека. Дороже дочь, от которой он отречется через минуту за ее вероотступничество. Но, если для Тевье нарушение обычая вынуждено, то батюшка не так прост и пользуется ситуацией вовсю. Не случайно считается, что эпизод играть сложнее, чем главную роль. Наверное, нужен был большой актер на эпизодическую роль попа, чтобы передать всю гамму мыслей и чувств батюшки в этой минутной сцене. Такого актера в театре не нашлось.

Об остальных актерских работах мне не хочется говорить. К сожалению, они остались на любительском уровне. Но прозвучали актерские голоса дочерей Голды и Тевье, портного Мотла, мужей средних дочерей... Однако они не испортили ансамбля в том смысле, что, не найдя в себе сил подняться на уровень основных исполнителей, достаточно неплохо сыграли роли вторых и третьих скрипок.

Разговор о спектакле был бы не полным без похвального слова о музыкальном оформлении спектакля (Евг. Колкевич). Люди, лучше меня слышащие и знающие музыку, наверное, могут дать более профессиональную оценку "звуковой дорожке" спектакля. Мне же очень понравилось введение живой музыки, как сценического элемента. И кларнет, и скрипка, и вокал удивительно органично вписались в поэтическую канву действия. Именно о голосе Елены Бернат я говорил, когда предлагал заменить мелькающий свет скорбным женским пением в глубине сцены. Музыка замечательно усиливает сцену после погрома, когда среди побитых, поруганных людей, которым только что обгадили столь редкий в их жизни праздник, поднимается скрипач (Борис Горелик), и избитый, не в силах встать на ноги играет на скрипке, стоя на коленях и скорбно раскачиваясь. А финальное соло кларнета (Григорий Гутник), когда все разорено в доме Тевье и все утрачено, когда не осталось у него ни жены, ни дома, ни родины, не только оплакивает потери, но и дает освобождение, дарит призрачную надежду исстрадавшейся душе.

Четыре прекрасные и одна хорошая актерские работы, запоминающаяся режиссура, замечательные декорации, со вкусом сделанное музыкальное сопровождение - неужели этого мало для того, чтобы спектакль стал событием в нашей часто посещаемой гастролерами, но не избалованной хорошими спектаклями провинции?!

У театра не слишком большая аудитория. Пока это только русскоязычный Чикаго и пара-тройка близлежащих городов. Но если театр рискнет показать спектакль еще раз, то я бы снова пошел и привел бы с собой своих - от дочери-подростка до старого отца, и посоветовал бы пойти всем знакомым. Советую это сделать и Вам, читатель. Пойдете, посмотрите сами и, я уверен, не пожалеете.

А. Житленок